Иннокентий Федорович Анненский, близкий по духу Александру Пушкину, так же как и Александр Пушкин, не был понят и в полной мере оценен современниками. Таковым он продолжает оставаться и до сих пор.
С Пушкиным его роднит даже не столько общая любовь к античной литературе и французской поэзии, сколько осознание изначальной проблематичности бытия, взаимоотношения со словом «peut-etre»[1]: «Люди, переставшие верить в Бога, но продолжающие трепетать черта… Это они создали на языке тысячелетней иронии этот отзывающий каламбуром ужас перед запахом серной смолы – Le grand Peut-Etre[2]. Для меня peut-etre – не только Бог, но это всё, хотя это и не ответ, и не успокоение…», – так писал Иннокентий Анненский.
И я дрожу средь вас, дрожу за свой покой,
Как спичку на ветру загородив рукой…
Пусть только этот миг… В тот миг меня не трогай,
Я ощупью иду тогда своей дорогой…
Мой взгляд рассеянный в молчаньи заприметь
И не мешай другим вокруг меня шуметь.
Так лучше. Только бы меня не замечали
В тумане, может быть, и творческой печали.
Но если Пушкин истинно привержен своему «может быть» (трудно представить его поэзию без этих постоянных оговорок – «может быть»), то для Анненского peut-etre – это действительно не ответ, а только поставленный вопрос. Ответ у него выражается, скорее, другим словом – «невозможно». Центральное место в поэзии Анненского занимает его книга «Кипарисовый ларец», центральное стихотворение этой книги «Невозможно»: «… кажется, кроме «Невозможно» в разных вариациях, там ничего и нет», – пишет поэт в ответном письме[3] к С. А. Соколову, редактору журнала «Перевал», по поводу замены этого стихотворения в подборке для печати.
НЕВОЗМОЖНО
Есть слова. Их дыханье – что цвет:
Так же нежно и бело-тревожно;
Но меж них ни печальнее нет,
Ни нежнее тебя, невозможно.
Не познав, я в тебе уж любил
Эти в бархат ушедшие звуки:
Мне являлись мерцанья могил
И сквозь сумрак белевшие руки.
Но лишь в белом венце хризантем,
Перед первой угрозой забвенья,
Этих вэ, этих зэ, этих эм
Различить я сумел дуновенья.
И, запомнив, невестой в саду
Как в апреле тебя разубрали, –
У забитой калитки я жду,
Позвонить к сторожам не пора ли.
Если слово за словом, что цвет,
Упадает, белея тревожно,
Не печальных меж павшими нет,
Но люблю я одно – невозможно.
В литературоведческих работах поэзию Иннокентия Анненского обычно безоговорочно относят к импрессионизму. Вяч. Иванов определяет ее как «ассоциативный символизм». Но Анненский не может удовлетвориться символизмом, для него есть реальности, которые «лучше вовсе не определять. Разве есть покрой одежды, достойный Милосской богини?»[4]. Анненский идет к поэзии постсимволизма, недаром его так высоко оценили акмеисты, и в частности, О. Мандельштам и А. Ахматова.
Анненский не только поэт, но и серьезный ученый, и, как ученый, он мучительно размышляет о том, что такое поэзия по своей сущности. С одной стороны, он преклоняется перед словом: «не только светила, но всякое бурое пятно… знает, что они – слово и что ничем, кроме слова, им, светилам, не быть», а с другой стороны, кумиром для него остается поэзия, которая – «выше слов».
Поэзия для него – это не рифмованные слова, а тот «гипноз», который наводится на читателя этими словами. И об этом он пишет не только в пространной статье «Что такое поэзия?», но и в своем программном сонете «Поэзия»:
Творящий дух и жизни случай
В тебе мучительно слиты,
И меж намеков красоты
Нет утонченней и летучей…
В пустыне мира зыбко-жгучей,
Где мир – мираж, влюбилась ты
В неразрешенность разнозвучий
И в беспокойные цветы.
Неощутима и незрима,
Ты нас томишь, боготворима,
В просветы бледные сквозя,
Так неотвязно, неотдумно,
Что, полюбив тебя, нельзя
Не полюбить тебя безумно.
Одна из основных тем его поэзии – это одиночество, но не абстрактное, космическое, а одиночество конкретного человека. Александр Блок в своей рецензии на первую книгу Анненского «Тихие песни» сразу почувствовал одинокую душу автора, убитую непосильной тоской:
И в сердце сознанье глубоко,
Что с ним родился только страх,
Что в мире оно одиноко,
Как старая кукла в волнах…
Другая тема его лирики – постоянное ощущение и предчувствие близкой смерти. Анненский реально боялся внезапной смерти – знал, что у него больное сердце. Мысль о смерти – «постоянный и главный импульс его поэзии», – полагал Владислав Ходасевич. Анненский говорил, что внезапно умереть – это все равно, что уйти из ресторана, не расплатившись.
Иль это – шествие белеет сквозь листы?
И там огни дрожат под матовой короной,
Дрожат и говорят: «А ты? Когда же ты?» –
На медном языке истомы похоронной…
Но и тема смерти у него передается через плотный вещественный мир, тот, который вовсе не только вещи бытового обихода, – это весь окружающий мир, включающий в особенности природу, которую он так любит и всегда тонко и трогательно чувствует. Огромное место в его лирике занимают пейзажи, но и они, как правило, пронизаны тоской. Они трагичны уже по своей сути – неповторимости и одномоментности, неизбежности умирания и конца:
Сейчас наступит ночь. Так черны облака…
Мне жаль последнего вечернего мгновенья:
Там все, что прожито, – желанье и тоска,
Там все, что близится, – унылость и забвенье.
В лирике И. Анненского отчетливо прослеживаются мотивы мучительного противоречия жизни, сострадания и ответственности за чужие судьбы. Не случайно он называет своего любимейшего писателя Ф. М. Достоевского «поэтом нашей совести».
Однако всего более, пожалуй, его занимает идея красоты и ее проявления в поэзии. Красота, по его мнению, необходимо должна присутствовать в поэзии как противовес муке и страданию, которые питают поэзию.
Всюду в мире разлита
Или мýка идеала,
Или мýки красота.
Причем красоту И. Анненский понимает не как некую абстрактную идею, для него это, как он пишет, – «или красота женщины, или красота как женщина». Однако женские образы в его поэзии всегда зыбкие, неясно очерченные. Поэт одержим идеей красоты, он страстно жаждет найти ее, но его поиски безнадежны:
Молот жизни мучительно, адски тяжел,
И ни искры под ним… красоты…
Людмила Вагурина
[1] Может быть (фр.).
[2] Великое «Может быть» (фр.).
[3] Письмо от 12.01. 1907 к С. А. Соколову.
[4] И. Ф. Анненский. Статья «Что такое поэзия?».
