Там тихой воды на два вершка.
Весной цветы черемухи плывут.
Там вечности покой такой –
Захватывает дух.
Там перепутаны холмы,
И вросшие кресты
На землю давят…
Там утром ранним
Дымка над водой,
И слышен каждый звук,
И опускает веки вечность над рекой,
Где летом терпок зной,
И ягода алеет на пригорке…
Луч косой выбивает след
Убегающего лета,
День-безвременник шелестит,
Бестолково носится ветер.
Воздух сиз, и чуть-чуть дрожит,
И синеет прожилками, где-то
Меж дерев, уходящих ввысь,
Купол видится на рассвете.
Между тем, существующим до
И последующим –
В прорези этой
День-безвременник шелестит,
И цветет фиолетовым цветом.
Я пить хочу
из теплых рук,
Я ночью быть хочу
и кожей,
Что серебрится лунно,
звук,
Ссохшейся сосны
и утром луг
Мой
тоже!
Благоразумен дождь и умудрен.
Скитаясь над землей,
Он стал безумно сед,
Он – сизо-белый, он
Дробя слова на звуки
Мелко-мелко,
Скороговорки лепет пропоет,
Я – вторю вслед,
Я вслушиваюсь в дождь.
Есть таинство последней электрички,
Чей крик прощальный мчится в темноту,
Когда оконное стекло преобразится
В двойное зеркало, где изнутри
В нем явятся вагона лица,
Снаружи ночь прильнет к стеклу.
Мне нравится в последней электричке
Усталость глаз, смежение ресниц,
Когда минут последних
Аромат все длится,
Но стук колес уносит день во мглу…
Знаете, где-то
Спокойно ходят кошки.
Забывая,
Что сами страдают,
Исчезают каждую ночь –
Бродяги по призванию –
Ей-богу, они что-то знают
Про жизнь,
Только это скрывают…
Мне почему-то
Так знаком
И тихий плеск воды,
И холод камня,
И колокольный перезвон,
Тоска Москвы
И звук шагов
Ушедших в прошлое…
Как эта ночь
Покойна и строга,
И неестественна,
И утро, влившись в ночь,
Звучит покойно,
Как голоса
Ведущих разговор.
И холодно от поцелуя,
И все, как снится,
Но не сон…
Тускло в комнате, не огонь
Светит, а два зеленых глаза,
По обрывкам фраз и бумаг спешит,
Как испуганная мышь,
Разговор. Сумерки наплывают.
Тихо. Ветер мимо окна бежит
Растворенного, понимая
Шаткость кубиков-слов, пирамид –
В этой комнате в трудные игры играют.
На синем черные кресты
Рука чертила до зари,
И, распеваясь, пели ноты,
О том, как скудно сыплют дни
Сквозь дыры в куртках медяки,
И пели долго и подробно…
И закивали петухи,
Ребенок задышал в ночи
Так часто, торопливо, бестолково,
И ночь сокрыла суету
И, выстлав муку и судьбу,
Заговорила о покое…
Покинутый каток. Отчаяние. Холод.
Рукопожатия. Пуста
Арена. Кружат, кружат
Крупинки света,
Неприкаянность твердят…
Дробится мир. Мозаики осколки.
Их подбираю на «тогда»,
Когда сгустится мгла,
А в гуще ночи
Должна же быть
Хоть где-нибудь
Луна….
Зажав пятак замерзшею рукою,
Стою напрасно, постигая суть –
Что где-то едут чередою
Трамваи там, где их совсем не ждут.
Ни зги, ни времени. Безжалостной дугою
Кошачий глаз высвечивает путь.
Фонарь скрипит. И площадь, как арена
Промозглая, и это – полбеды,
А страшно то, что даже нет аптеки
Спросить стакан, чтоб осаждая муть
Души и улицы, и воя ветра,
Глотнуть простой дистиллированной воды.
Одиночество глуше в тиши
В час раздумий о сущем души
Вопрошающий тихий шелест.
Разрывается ночи покой –
Звук протяжный ноты одной –
Понимание невозможно.
Замыкается медленно круг,
И, покорствуя звуку, глубже
Одиночество входит в душу.
Так ясно, что невозможно
И не под силу судьбе –
Знать
Вечно безмерную стужу,
Или сгорать в огне.
Так неужели сужен
Ныне и присно путь
Без промежуточных между,
Вздыбленный – не вздохнуть?
И вечер наступает,
Баха
Играют в комнате,
И та кантата
Сумятицу сминает,
Сумрак головой
Своею шишковатой
Качает за окном,
А в комнате играют
Баха,
Изящный звук чернеющей сосной
На синем проступает,
Внятно
Звучит кантата,
Звук борется с самой судьбой,
Растаскивая вату слов,
Овладевает высотой,
И непостижный смысл
Внося в утраты,
Звучит кантата…
Весна,
Зеленые свечки деревьев,
Как благословенье
Всему, что живет, радостью дышит.
С утра
Улыбкой огромного фонаря
Подмостки подсвечены,
Ветер
Упруго разводит плечи,
Подталкивает –
Дышите,
На свете
Есть радость, весна, ветер!..
Там черный кот сидел.
Сквозь муть стекла
Я видела –
Там черный кот сидел.
А комната, казалось,
Замерла
И чуть дрожала,
И ясность, боже мой, какая!
И нет конца.
И нет забвенья.
Лишь кто-то,
Словно мертвым пальцем,
Костяшкам времени
Ведет отсчет…
А кот сидел,
Я видела…
Да святится печаль!
Тихо светится…
Радость вспыхнет, сгорая дотла,
А печаль тихо светится,
Да святится печаль в тех глазах,
Неотрывно смотрящих в рассвет –
Одиночеством раненый взгляд
Иль болезнью, усталостью, смертью!
Да святится печаль в тех сумах –
На плечах у бредущих от века,
Чьих шагов не считает ветер,
Заметая следы, бормоча:
«Да святится печаль всех на свете!»
А мне оковы – нетерпимость,
Весы суждений и молитв,
Быть может, губ тепло и нежность
Пробьют…
О, лбом в гранит!
Обречена на «слишком» –
Слишком твой ясен лоб,
А я не люблю дописанных
Строчек и веских слов.
Белые сведенные углы,
Руки, губы,
Свет – чугунной палкой
Бьющий по сознанью –
И вдали, приближаясь,
Серой птицей
В этом белом царстве,
В пустоте –
Боль, располагаясь в высоте,
Кружится и даже веселится…
Для чего-то дарована встреча?!
Разгадать глубину зрачка?
Луч случайный коснулся предметов
В комнате, и опять – полутьма.
И опять расплывается тайна…
Оттого закрывают глаза,
Приближая уста, что знают,
Где-то рядом стоит судьба…
Я невозвратности твержу приметы.
Не оттого, чтоб новь не восхищала глаз,
Затем, чтоб шире распахнуть себя,
Затем, чтобы успела попрощаться –
Но невозвратность следует до Рейна –
Мелькнувший скорый,
Вздыбивший мгновенье, –
И – навсегда – потерян –
Затем, что невозвратность заодно
С утратой,
Я невозвратность знать хочу в лицо
И вновь ее твержу приметы.
Печаль… Беднее нет беды –
Когда туман, один и у воды…
Бредовый день влачит свои оковы,
И прочерк, прочерк, прочерк,
Где в графах – «ночь», «предтеча»
и «покой».
Тяжелый день безумны корчит рожи,
Слова слагая тихие: «Ты – мой!»
И опадали эти листья.
Должно быть. Потому что, как укор,
Деревьев голых запрокинутые лица
И листьев присягающий костер,
И, уколовшись о верхушки сосен,
Спит осень, детство отразилось в ней,
И жизнь ушла в неначатую осень –
К чему? Зачем?
Зажав пятак замерзшею рукою,
Стою напрасно, постигая суть –
Что где-то едут чередою
Трамваи там, где их совсем не ждут.
Ни зги, ни времени. Безжалостной дугою
Кошачий глаз высвечивает путь.
Фонарь скрипит. И площадь, как арена
Промозглая, и это – полбеды,
А страшно то, что даже нет аптеки
Спросить стакан, чтоб осаждая муть
Души и улицы, и воя ветра,
Глотнуть простой дистиллированной воды.
Без сна. Глаза,
Уставленные в небо, –
Бессмысленных прошений ряд.
И вертится одно и то же,
И повторяется опять –
Прохожий в дождь. И не спешит,
И голову не прикрывает,
А дождь ему устало – жить! –
А после горсть воды швыряет
В лицо, как будто «жить» –
Глотать холодный дождь, идти,
И нет иного рая?..
И. Бунину
Износила шаль наизнанку,
Праздника дожидаясь.
Были будни, шаль истончилась,
Стала ветхою,
Порвалась…
