Есть множество версий трагедии, произошедшей в гостинице «Англетер». Разгадку трагедии – в юридическом смысле – мы, вероятно, не узнаем. Анна Андреевна Ахматова утверждала, что поэта убил его собственный талант – чем талант больше, тем невыносимее жить с ним человеку, особенно, добавим мы, в такую эпоху, какая выпала на годы жизни Есенина.
Смерть Есенина ошеломила Ленинград. Известие о его самоубийстве появилось 29 декабря 1925 года в «Красной газете». Там же было опубликовано его предсмертное стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…», написанное кровью поэта.
А в декабре 1928 года, друг Есенина, поэт и драматург Николай Эрдман, потрясенный трагедией, закончил свою пьесу «Самоубийца», которую он писал почти два с половиной года. Заканчивается пьеса так: «Подсекальников прав. Действительно, жить не стоит». Занавес».
Конец, вполне совпадающий с есенинским прощальным стихотворением: «…В этой жизни умирать не ново, / Но и жить, конечно, не новей». Надежда Яковлевна Мандельштам, отзываясь о пьесе Эрдмана, охарактеризовала ее кратко так: «Это пьеса о том, почему мы остались жить, хотя все толкало нас на самоубийство».
Смерть поэта внесла в его стихи роковой смысл. «Сейчас они потрясают, как подлинный документ, строки налились и сочатся кровью, напоены смертной тоской и томлением, … одиночеством и предчувствием гибели. … И чувствуешь, как гробовая дрожь сотрясает тело поэта» (Александр Воронский).
1925-й год складывался для Есенина неплохо – это было время его плодотворной творческой работы. «Наступила моя пора Болдинской осени!» – шутил он. Его много печатали в ведущих советских журналах: «Красная новь», «Прожектор», «Огонек». Предложили выпустить трехтомник – Есенин с гордостью подчеркивал, что немногие поэты удостаивались такой чести при жизни. Гонорары платили по высшей ставке, так платили только Ахматовой и Маяковскому.
Однако осенью 1925 года Есенин лег в психиатрическую клинику на Большой Пироговской. Клинику возглавлял профессор П.Б. Ганнушкин, земляк и ценитель поэзии Есенина. Он любил Сергея и готов был помочь, но через три недели поэт самовольно ушел из клиники. Свидетели заграничного турне Есенина отмечали, что он там «пил напропалую». Именно тогда началось резкое ухудшение его здоровья. Профессор Ганнушкин поставил Есенину диагноз: «ярко выраженная меланхолия». Это – «вид душевной болезни – беспричинное угнетенное состояние, иногда с бредовыми идеями». Таких больных мучает навязчивая мысль о самоубийстве, особенно, когда они пребывают в одиночестве (поэтому дверь в палату Есенина держали всегда открытой). В психиатрической больнице ему сказали, что положение его безнадежно и жить осталось полгода. Может быть, услышав этот роковой прогноз, он и покинул клинику?
В октябре 1925 года в своей автобиографии поэт писал: «Что касается остальных биографических сведений – они в моих стихах». Действительно, даже в юности, в самые радужные времена, у Есенина мелькает тема смерти и могилы: «Я пришел на эту землю, // Чтоб скорей ее покинуть» (1914); «Поведут с веревкою на шее // Полюбить тоску» (1915); «В зеленый вечер под окном// На рукаве своем повешусь» (1915). Но в последний год мрак сгущается, поэт не в ладу с собой («Себе, любимому, // Чужой я человек») и, кажется, уже не дорожит жизнью. И, наконец, – «Черный человек». Болезнь прогрессирует, и он все чаще «ищет гибели». А. Мариенгоф писал, что Есенин: «пытался перерезать себе вену осколком стекла, пытался выброситься из окна и заколоть себя кухонным ножом». «Поэтические пророчества имеют обыкновение сбываться», – об этом предупреждали многие поэты, в частности, Марина Цветаева. Вот что он написал в 1925 году:
МЕТЕЛЬ
Прядите, дни, свою былую пряжу,
Живой души не перестроить ввек.
Нет!
Никогда с собой я не полажу,
Себе, любимому,
Чужой я человек.
Хочу читать, а книга выпадает,
Долит зевота,
Так и клонит в сон…
А за окном
Протяжный ветр рыдает,
Как будто чуя
Близость похорон.
Облезлый клён
Своей верхушкой чёрной
Гнусавит хрипло
В небо о былом.
Какой он клён?
Он просто столб позорный —
На нём бы вешать
Иль отдать на слом.
И первого
Меня повесить нужно,
Скрестив мне руки за спиной,
За то, что песней
Хриплой и недужной
Мешал я спать
Стране родной.
Я не люблю
Распевы петуха
И говорю,
Что если был бы в силе,
То всем бы петухам
Я выдрал потроха,
Чтобы они
Ночьми не голосили.
Но я забыл,
Что сам я петухом
Орал вовсю
Перед рассветом края,
Отцовские заветы попирая,
Волнуясь сердцем
И стихом.
Визжит метель,
Как будто бы кабан,
Которого зарезать собрались.
Холодный,
Ледяной туман,
Не разберёшь,
Где даль,
Где близь…
Луну, наверное,
Собаки съели —
Её давно
На небе не видать.
Выдергивая нитку из кудели,
С веретеном
Ведёт беседу мать.
Оглохший кот
Внимает той беседе,
С лежанки свесив
Важную главу.
Недаром говорят
Пугливые соседи,
Что он похож
На чёрную сову.
Глаза смежаются,
И как я их прищурю,
То вижу въявь
Из сказочной поры:
Кот лапой мне
Показывает дулю,
А мать — как ведьма
С киевской горы.
Не знаю, болен я
Или не болен,
Но только мысли
Бродят невпопад.
В ушах могильный
Стук лопат
С рыданьем дальних
Колоколен.
Себя усопшего
В гробу я вижу.
Под аллилуйные
Стенания дьячка
Я веки мёртвому себе
Спускаю ниже,
Кладя на них
Два медных пятачка.
На эти деньги,
С мёртвых глаз,
Могильщику теплее станет,—
Меня зарыв,
Он тот же час
Себя сивухой остаканит.
И скажет громко:
«Вот чудак!
Он в жизни
Буйствовал немало…
Но одолеть не мог никак
Пяти страниц
Из „Капитала“».
На гибель Есенина отозвались многие. Еще со школьных лет мы помним строки Маяковского, который, отдав должное его таланту – «У народа, у языкотворца, умер звонкий забулдыга-подмастерье», – завершает свое известное стихотворение не вполне уместной моральной сентенцией, в которой обвиняет Есенина в слабости: «В этой жизни умереть нетрудно, // Сделать жизнь значительно трудней», однако через пять лет «сильный» поэт Маяковский следует по пути «слабого». Поразительно, но великолепную, проникнутую нежностью статью о Есенине написал Лев Троцкий, человек, казалось бы, уже по роду своей деятельности далекий от лирики в любой форме:
«Только теперь, после 27 декабря, можем мы все, мало знавшие или совсем не знавшие поэта, до конца оценить интимную искренность есенинской лирики, где каждая почти строчка написана кровью пораненных жил. Там острая горечь утраты. <…>И в нашем сознании скорбь острая и совсем еще свежая умеряется мыслью, что этот прекрасный и неподдельный поэт по-своему отразил эпоху и обогатил ее песнями, по-новому сказавши о любви, о синем небе, упавшем в реку, о месяце, который ягненком пасется в небесах, и о цветке неповторимом – о себе самом…» Не случайно, статья произвела огромное впечатление на современников, а, по мнению Максима Горького, – «лучшее о Есенине написано Троцким»…
Людмила Вагурина
