Борис Пастернак писал: «Блоком бредила вся молодежь обеих столиц». Отчего же одних недолюбливали, над кем-то подсмеивались, к другим внимательно прислушивались, но, неизменно, кумиром оставался Александр Блок? Прежде всего, наверное, потому, что он являлся живым воплощением идеального образа поэта: и по сути, и даже внешне. В самом деле: высокий, стройный, с бледным, удлиненным и спокойным лицом, с ореолом курчавых волос, с надменным и отрешенным взглядом. Может быть, благодаря именно своей поэтической сущности, Блок, который в юности «готовился в актеры», никогда актером не стал – судьба уготовила ему одну единственную роль – быть поэтом.
И под стать идеальному образу поэта, тема, которая сделала его широко известным, конечно же, – тема романтической любви к прекрасной Незнакомке. И конечно же, бессмысленно искать живой прототип этой дамы. Для Блока, восхищенного средневековыми романтиками, находившегося под сильным впечатлением мистико-философских идей Вл.Соловьева и, наконец, предпочитавшего среди всех художников — Врубеля, Незнакомка – это «дьявольский сплав из многих миров, преимущественно синего и лилового». Впрочем, самого Блока угнетал его «книжный романтизм», он всегда опасался упреков в замкнутости своих личных «декадентских» переживаний. А с другой стороны, ему также претил современный романтизм, от которого, по его мнению, «всего лишь «Viertelstunde»1 ходьбы до грандиозного кабака современной европейской культуры… с гладким натертым полом и безукоризненными кельнерами».
Когда поэт чувствует невозможность выразить свои переживания и ощущения обычными словами, он прибегает к метафоре и символам. В этом смысле романтическая поэзия Блока, как и всякого поэта-романтика, является поэзией символов. В истории русского символизма поэзия Блока занимает ее высшую ступень. Он строит свои произведения на грани реального и сверхреального, жизни и символов («реалистический символизм», Вяч.Иванов). Однако уже в 1910 г. Блок декларирует свой отход от символизма: «Никаких символизмов больше – один отвечаю за себя». И он ответил так, что остался одним из крупнейших русских поэтов XX века.
Блок был всегда чуток к музыке мира, его потрясла ворвавшаяся стихия революции – «музыка, которую имеющий уши да услышит». Его «Двенадцать» – тот мощный хаос – смешение ритмов, речей, звуков, причем нарочито выбранных диссонирующих звуков (подчеркнутых свободными тоническими размерами в поэме) – который рождает в результате чувство полной завершенности и гармонии.
После «Двенадцати» и «Скифов» Блок почти ничего не пишет. Он все также прислушивается к гулу улиц. Только теперь он, воспевавший гимны бунту и разрушению, начинает понимать, что «разрушая, мы все те же рабы старого мира; нарушение традиций – та же традиция… Одни будут строить, другие разрушать, ибо «всему свое время под солнцем», но все будут рабами, пока не явится третье, равно не похожее на строительство и на разрушение». Только он не дождался появления этого третьего. Его здоровье резко ухудшилось, попытка идеального поэта слиться с реальным миром завершилась катастрофой – 7 августа 1921 года умер Александр Блок.
Незнакомка
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.
И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.
Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.
И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен.
А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!»2 кричат.
И каждый вечер, в час назначенный,
(Иль это только снится мне?)
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.
И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
Людмила Вагурина
1 четверть часа (нем.).
2 «Истина в вине!» (лат.).
