Есть два имени в русской поэзии XX века, несовместимые, не дополняющие друг друга и в той несовместимости не разлучные, которые по-царски представляют весь круг проблем, достоинств, приобретений всех школ и веяний. Это Марина Цветаева и Осип Мандельштам. Взращенные на русской культурной почве своих великих предшественников и напоенные европейской культурой (в особенности, латинской – Мандельштам и немецкой – Цветаева), они навсегда останутся ярчайшими звездами среди других небожителей-поэтов. Но если Мандельштам идет по пути полного устранения личности поэта от его поэзии, вдохновляется блестящими отражениями, переработками и воплощениями жизни в искусстве, то Цветаева, напротив, весь внешний ми делает собственным достоянием, пропуская его через все свои «шесть» чувств и щедро, безмерно оделяет им всех страждущих.
Э та безмерность свойственна ей не только в литературе, но и в жизни, любви и дружбе. Она всё время «ненасытность своей перекармливает всех», пугает силой своих чувств. «Всю жизнь «меня» любили: переписывали, цитировали, берегли все мои записочки («автографы»), а меня так мало любили, так вяло» – впрочем, она никогда не испытывала иллюзий по поводу какого-либо другого пути самосуществования, кроме пути поэтического, жизнь для неё «то, из чего», а не «то, что».
С самого начала, с первой своей поэтической книги («Вечерний альбом», 1910 г.), она свободно входит в мир Большой поэзии и получает одобрение таких мэтров того времени, как Валерий Брюсов, Максим Волошин, Николай Гумилев. «… ранняя Цветаева была тем самым, чем хотели быть и не могли все остальные символисты, вместе взятые», – писал Борис Пастернак. Вплоть до революции она много печатается и приобретает известность в литературных кругах.
Цветаевой досталось и признание широкой аудитории читателей в наше время. И самым значимым фактором здесь является русский дух, менталитет поэта – безудержность, стихийный взрыв, жалость и безмерность со-чувствия, причем активного, всем бедствующим; сочетание черт характера, реакций, зачастую, крайне противоречивых, несовместимых. Даже кажущаяся сложность и необычность стихотворной техники, буйство ритмов и неточность рифмовки берут начало в истоках национального фольклора. «Хождением по следу слуха народного» называет Цветаева свою работу над словом.
Необычайное своеобразие поэтики (она стоит обособленно, вне каких-либо школ и групп), точное осознание себя и своего места в поэзии (всегда знала себе цену, оставаясь при этом абсолютно ненадменным в жизни человеком), одинокость духа («Но кто Вы, чтобы говорить «меня», «мне», «я»?» Никто. Одинокий дух. Которому нечем дышать»), ясный взгляд на мир (от «безумной любви к жизни, судорожной, лихорадочной жадности жить» (1914 г.) до полного отрицания жизни конца 30-х годов:
О чёрная гора,
Затмившая — весь свет!
Пора — пора — пора
Творцу вернуть билет.
Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей.
Отказываюсь — жить.
С волками площадей.
Отказываюсь — выть.
С акулами равнин.
Отказываюсь плыть —
Вниз — по теченью спин.
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На твой безумный мир
Ответ один — отказ.
Понимание того, что и в том всем «Бог – прав», но невозможность смириться, сжиться с такой правотой приводят ее к личной трагедии отказу от жизни вообще (31 августа 1941 года в Елабуге она покончила с собой). Но то сочетание личных качеств, пройденной жизни и рожденных на всех путях жизни и духа стихов дало миру то, что коротко называют ныне – гениальный поэт Марина Цветаева.
Людмила Вагурина
