Черный цвет померкнувшего лета
лег на одинокие стволы,
И одним — как странно! — желтым цветом
выкрашены скверы и дворы.
Дождь неслышно наполняет воздух,
словно штрих
на краю скамейки-горизонта
неподвижно замерший старик.
Искривленное мельканье лужиц,
до зари,
до вечерней, неустанно кружит
лист осенний. Мокнут фонари…
Словно штрих смыкает полукружья
и листа, и времени, и лет,
снова осень из разбитых лужиц
склеит свой непонятый портрет.
Нет, на даче в окне должна
Непременно дрожать занавеска,
Чтобы край её трепетал
В такт несильным порывам ветра,
Чтобы изредка, по частям
Мир блистал неподдельным цветом,
Чтобы изредка потрясал
Душу виденным у поэта.
Жить в переполненном вагоне,
вокзальной сутолоке
не для меня.
Я не умею ждать,
и давит
духота вокзала.
Обречена — летать.
Жалость жалит. Сколько
силы у души
на других и кроме
жалости осы?
У отдавших просят,
у имущих — нет.
Сожаленье только —
затаенный грех.
От бессилья — слезы,
боль — ударом в пах!
Верное сочувствие —
доверенный враг.
Не казни, не мучай
сочлененным «со-»,
со-причастным — частность,
а живущим — всё.
Нет, отчего
так мучительно больно
жить в этом мире
разбитых стекол,
где у прохожих резина
душ и подошв!
В землю, как в масло,
уходят безгласно,
острым винтом,
не понимая,
бег ускоряя,
с шорами и
с хомутом.
Предначертания ладони —
хладить чтоб лоб.
С чего хлопочете? Доныне
вы знали всё.
Не останавливая жизни,
живой живет.
Что ж, вопрошая, лягушонком
открыли рот?
Невнятицею, кашей
забита речь.
Но прорастает Слово —
предостеречь.
Ангел мой, измученный и нежный,
Оттого, что нечего сказать
Мне в ответ, – ну, разве тоже
Снова безнадежно промолчать.
Оттого, что ангелам похоже
По небу ходить, не по земле,
Оттого, что босы ангелы и кожа
Ног у них изрезана уже.
Ангел мой, измученный и нежный,
Оттого, что нечего сказать,
Оттого, что кружит, медля, не уходит,
С телом не прощается душа.
Сумерки сгустились не спеша,
Небо опустилось низко-низко,
Где-то, спешно, бормоча,
Внятно простучала электричка.
И умчалась вдаль. И только листья
Зашуршали тихо. И ручья
Голос вторил листьям слышно.
Спит младенец. Засыпает сад.
Только ёжик топчет под окошком.
Только рвется незаснувшая душа
К небу, распростертому над крышей.
В августе небо нисходит на землю,
В августе Бог к ней милосердней.
Катятся вниз по горбатой спине
Весело звезды в немой тишине.
Каждая слушает шорох молитв,
Свечечка в каждой желанья горит.
Август спускает Бог милосердный,
Август и ночь,
И с душой говорит.
И дымка растворяется,
в жемчужной дымке тают
Блистательного облика гранитные черты,
Расчерченные кубики, квадратики,
Дворов округлые, чумные рты.
Плывут каналы мутными разводами,
И город-призрак, город-сон встаёт —
Летят повсюду водяные брызги,
Чешуйки извести — на запад и восток.
Встаёт, чтоб вправиться,
войти в подрамник —
Век глиняный хранит надменный вид —
У времени в зеркальных, светлых залах
Санкт-Петербург блистательный висит.
И только один
неизменный свидетель,
тихо нашептывающий —
время… ветер… —
и лишь слегка
пробующий на язык
берега…
Я научилась понемногу жить —
Внимать огню, сверчковой песне будней,
Следить полет шмеля и ветра путь
И восклицать неслышно «Аллилуйя!»
Прилечь в траве — как пасть
в восторге ниц —
И увидать раскрытый лютик-чудо —
Ничтожеств малых красоту…
И прошептать в смятеньи «Аллилуйя…»
Я научилась понемногу жить,
Учиться у травы, шмеля и будней,
Вот только полстроки все время
рвется ввысь
Из мира этого, чтоб слиться с «Аллилуйя»!
Запах смерти,
и никакого исхода —
так гоняют быка-малолетку,—
все мы выпущены на арену
с изгибающимся тореро…
Когда безумства лба торопят,
Когда в начале всех дорог
И судеб. И печалит
Лишь тихих дней бесшумный ход,
Когда всё полно ожиданья,
И страх непережитый сердце рвет,
Часов напрасно лепетанье,
Когда под крылья ветер бьет.
Но в сумерки зажгут свечу,
И озарится бледный лик,
И шарканья-шаги слышны
Старинных ходиков-часов,
Тогда настигнет одинокий дух,
Тогда печаль уже светла,
И в споре только этих двух
Начал решается душа.
Снег всегда ведет рассказ,
Спешный иль неторопливый,
О пустыне, о пустыне…
Там кочуют бедуины
В белых платьях, и аллах
Осеняет их. На спинах
Кораблей плывут в пустыне —
Длинноногих, горделивых
Той пустыни кораблях…
Снег всегда ведет рассказ
О пустыне, где в горах
Есть кумранские кувшины —
Слово Яхве там хранят…
Снег всегда ведет рассказ
О пустыне, Боге-сыне, —
Там рожденного Марией,
И Звезда вершит рассказ.
И этот флигель, где в притворе бурных
часов, заваривавших буро
слова, минуты и черты
судеб, не знали мы —
непреходяще, настояще
то, что есть —
и одичалый мостик, и дымок над чаем,
и блеск влюбленных глаз,
заиндевевший дуб, массивность сосен,
пух отпустивших белых звезд,
и может быть, тот миг
и перебросил
бы
сейчас тот мостик
чрез бездну дня,
и спас.
Японка в сером кимоно
Кивает медленно и важно,
И застывает ломко фраза,
Звучат лишь капельки дождя.
Рука с застывшею иголкой
Не трогает покоя шелка,
И тайною сомкнулись в щелку
Глаза, и скованы уста…
Жалобна песнь ветра —
в сером дождевике
бродит по скользким дорогам.
Жалобен крик сойки —
прощальный блик
в предрассветном осеннем небе.
Жалобен ход времени,
замедляющего шаги
навстречу белой колеснице.
И неизменен.
Трубы официозный голос слышен,
Торжественный — играет оркестрант
Во весь свой дух, и щеки-паруса
Вздымаются, и одинокий ветер свищет
Средь хлама под разбитой крышей,
Внимая песне, что-то привнося
В нее от грусти о разбитой крыше,
И потому ту грусть повсюду слышно
В бравурном марше трубача.
Мне кажется, я знаю, что мне делать
С огромным шлейфом
ускользнувших дней —
Их превращу в стихи, а после — в птиц —
Взметнувшуюся стаю белых дней.
И покачнется время, и взлетит,
И тяжесть растворится в белом пухе,
И недовольная, ворчливая старуха-вечность
Тоже взмоет ввысь.
И, кажется, я знаю, что сулит
Рассвета профиль, проявившись
в черной раме, —
Грядущий пух — и он летит
Во все концы, и тяжесть покидает…
Жизнь — не литера; литература
Сложная, из многих букв,
Амплуа прописаны, и режиссура
Жесткая — костюмы, речи, звук.
Только дети, отвергая рамки правил
Лицедейства, выбирают жизнь,
Оттого из глаз ребенка ангел
Смотрит, не смущаясь, и молчит.
