Со мной повторяется прежнее ощущение: невесомости и бабочного, как в дреме, перелета с одного яркого пятна на другое, от одного тонкого кустика строк к соседнему. Максимальное удовольствие испытываю как гурман от «Владенье азбукой, владенье жизнью…», «Колокола звонят,  и воздух чист…» и «И долго плакал муэдзин…».

Владенье азбукой, владенье жизнью,
и странные те письмена
как разобрать?
И расползаются чернила
от старости, от слез,
от вглядывания частого,
и вот уж жизнь сама совсем истерлась на изгибах,
пропали буквы, даже целые слова,
теряют строки смысл,

затейливая вязь красива,
как рябь,
и так же, как она,
ничуть не трогает глубины,
и исчезают письмена…

Многое дал бы за право крикнуть в тон с Людмилой «не подписываюсь, не принимаю!»:

Отчуждение ваших душ,
как и тел, в этих сотах принужденных
жить за шторами мелких нужд,
мелкой старостью медленно сломленных –

без порывов и выкриков в высь,
без отчаянья и рискованных
мыслей, высказанных вслух,
словно каторжники закованные,

без падений и взлетов, без сил,
страхи глотая, как эликсир
вечной молодости,– пропадая,
уходя в бестелесный ил –
не подписываюсь, не принимаю!

Определенно что-то найдено там, где про «дым и страх» («Поднять паруса и уйти в Океанию…»). Очень частное наблюдение: подсознательной спайкой строчек у поэтессы служит гласный «и» – как союз, как ударный слог, как окончание.

Приз удивления можно присудить «Я – лишь часть своего народа…»: признательность истокам рождается в недрах ахматовско-мандельштамовского говорения, но выражена по-есенински просто.

В своих ранних стихах, отнюдь не прельстившись возможностями частописания, Людмила создавала стихи андрогинные, женско-мужские, чуть мариенгофские, а детски-ненатужно («…не люблю дописанных / Строчек…») рифмовать словно выучилась от Эренбурга.

Тускло в комнате, не огонь
Светит, а два зеленых глаза;
По обрывкам фраз и бумаг спешит,
Как испуганная мышь,
Разговор. Сумерки наплывают.

Тихо. Ветер мимо окна бежит
Растворенного, понимая
Шаткость кубиков-слов, пирамид, –
В этой комнате в трудные игры играют.

Есть у нее внезапные отзвуки, например, грустного Грузинова и его «малиновой шали»:

Износила шаль наизнанку,
Праздника дожидаясь.
Были будни, шаль истончилась,
Стала ветхою, Порвалась…

Но куда яснее артикулирована монологичная открытость:

Я не умею жить,
Я не умею наносить удары…
К чему рубить с плеча
Нам в мире, переполненном печалью?..

Стихотворение «Когда бы всё легко и просто…», может быть, центр, в котором встречаются самые характерные и уравновешенные одна другой интонации многих строк — жажда самодавлеющей цельности мира:

Когда бы всё легко и просто,
когда б растерянно лишь звезды
метались в полночи одни…

и увядание лепестка-мига, сорванного в саду времени:

Всё полно смутных очертаний,
И с постоянством дурноты
Роятся осы ожиданий
Над гребнем сумрачной волны.

Без напряжения Людмила прозревала и умела описать безмолвную драму преображений, антологически строго сужая обзор для пристрастной аналогии:

Деревьев голых запрокинутые лица
И листьев присягающий костер.

Одушвлены ветер, вода, солнце, и эти сверхживые существа не ведают опустошения выбором:

И снилось забвенье, и в отдаленье
Шептала Земля,
И не было плена, и не было тлена,
И не было сна!..

Перетекание формы в содержание — отличительный знак ее книг, исток чувственности — в лаконичном высказывании, редко развернутом ниже магических двадцати строк:

И минет день, но не забудет вечность
Его к карману приколоть себе –
Скупа. Течет песок на плечи,
Барханы обозначив на земле.

Вот из таких песчаных, тонких кружев
Замысловатых соткана судьба,
А ветер кружит, кружит, кружит,
Но странно прочны нити бытия.

Читая стихи Людмилы Вагуриной, я думаю и о том, что прирост границ поэтического словаря за счет заглатывания инородных понятий, – это миф, способный утешить только недальновидных и лишь до поры до времени. У Людмилы в книге «Преддверие» – примерно тот же набор, что и пятнадцать лет тому назад, но не проявленная или полупроявленная раньше дантовская чеканность чувства – налицо. Обходиться любимо-малым и не глядя угадывать ответы – не так ли? Кроме «тронности солнца», «улетучивающего дождя» чего еще желать?..

Сергей Нещеретов, поэт, переводчик, историк литературы