Томас Стернз Элиот когда-то писал, что поэзия должна быть не для всех. Да, поэзия Людмилы Вагуриной не для всех. Далее Элиот продолжал, что ведь если поэт становится слишком популярным, то, возможно, он слишком много берет у предшественников и современников и становится вторичен.

У нас сегодня много эстрадной поэзии, у нас много «желтых кофт». У Людмилы другая стезя – она много думает, проговаривает про себя. Она всматривается в себя, вглядывается в мир и вслушивается в себя, вслушивается в мир и вглядывается в себя. Это – характерные черты ее поэзии, форма менялась, но сущность оставалась прежней.

Нельзя однако утверждать, что у нее нет поэтически чистых корней.

Рваный синтаксис, резкие изломы строк, недосказанности, эллипсы и настойчивые повторы – характерные черты ее ранних стихов. Вот, например, одно из них:

Скажите – на милость,
скажите – на веру,
на бедную бедность мою.

Сильный – усталой,
знающий – слабой, за
несравненность и за
простоту.

Вы – подающий, не
отнимавший
рук от крутого лба –

не верящей зрячим,
не ждавшей вчерашней,
бьющейся ныне
в силках.

Здесь слышно духовное единение с Мариной Ивановной Цветаевой. Но в те же годы написано и чисто мелоимажинистское стихотворение Людмилы Вагуриной «Луч косой выбивает след…»:

Луч косой выбивает след
Убегающего лета,
День-безвременник шелестит,
Бестолково носится ветер.
Воздух сиз, и чуть-чуть дрожит,
И синеет прожилками, где-то
Меж дерев, уходящих ввысь,
Купол видится на рассвете.
Между тем, существующим до
И последующим –
В прорези этой
День-безвременник шелестит,
И цветет фиолетовым цветом.

Хотелось бы обратить внимание на строку: «Воздух сиз и чуть-чуть дрожит, и синеет прожилками…». Здесь ведь произошло объединение прилагательного с глаголом, и даже по звуку, и как результат – развитие образа. В этой строке есть нечто даже от китайской диаграммы, что отсылает нас также к Эзре Паунду, от которого, кстати, и пошел имажизм. Еще не имажинизм, хотя, отчасти и имажинизм, ведь Шершеневич под влиянием именно Эзры Паунда и изобретает имажинизм.

Еще о поэтических корнях – это, конечно, Эмили Дикинсон. Вот еще одно раннее стихотворение Людмилы:

Жить в переполненном вагоне,
вокзальной сутолоке –
не для меня.
Я не умею ждать,
и давит
духота вокзала.
Обречена – летать.

Тут как бы даже духовное объединение и Марины Ивановны, и Эмили Дикинсон в одной формуле: «Обречена – летать».
Все правильно написал наш мэтр Владимир Микушевич об оригинальном поэтическом мышлении Вагуриной в своей статье «Недомолвки женственности» еще о первой книге Людмилы «О многом и об одном». Однако, на мой взгляд, если вглядеться, увидеть в ее поэзии поэтические, чисто духовные корни возможно:

Ангел мой, измученный и нежный,
Оттого, что нечего сказать
Мне в ответ,– ну, разве тоже
Снова безнадежно промолчать.

Оттого, что ангелам похоже
По небу ходить, не по земле,
Оттого, что босы ангелы и кожа
Ног у них изрезана уже.

Ангел мой, измученный и нежный,
Оттого, что нечего сказать,
Оттого, что кружит, медля, не уходит,
С телом не прощается душа.

Это ведь внутри одной и той же музыки – «Божье имя, как большая птица,/Вылетела из моей груди…» (Осип Мандельштам. «Образ твой мучительный и зыбкий…») – говорится, однако все-таки утверждается нечто противоположное.
Людмила вдумывается, всматривается, проговаривает, возвращается, в ее поэзии присутствует одновременно и цикличность и развитие – но при всем при том, даже в чисто имажинистских стихотворениях она узнает себя в других, как в «Китаянке» и «Японке», и своим духовным миром делится с нами.

Ян Пробштейн, поэт, переводчик,
доктор литературоведения, профессор английской,
американской литературы