Блаженны плачущие
и кричащие,
воющие в ночи,
алчущие и стучащие –
блаженны все!
Задавленные и замороченные
мелочью, суетой,
сбитые и остановленные
Временем-седоком,
Бредущие по бездорожью,
изнемогающие в пути,
страждущие –
безоговорочно
блаженны все!
Закончились легкие пьесы,
прочитан последний лист,
и ни к чему фронтиспис,
и не вызывают на бис.
Настала пора жесткой драмы,
где вправду все и всерьез,
и ни к чему уловки
незначащих фраз и слез.
Настала пора жесткой драмы –
мучений, рыданий навзрыд,
и не уйти от ответа –
ты наг, и сдан реквизит.
Дико молчанье отринутых лиц
и выразительней чтения чтиц –
Город Безмолвья Словом построен –
Слова лишенные бродят бессонно –
лбы расшибая и падая ниц,
и отражаясь в провалах глазниц,
руки расставив, бродят вслепую –
всуе, все всуе… всуе… все всуе…
Давит молчанье всех проходящих –
лица серьезней, биение чаще
сердец, и говорить все трудней,
и промолчать, не заметив людей,
и молоточное «всуе» изводит,
и как спасение, утро приходит.
Блеск отшлифованных ступенек,
как отклик, явленный из темноты,
как если б в зеркале старинном
приблизился неясный лик,
присутствие обозначая лишь на миг,
вновь растворился в коридоре длинном…
Опять взята осенняя палитра,
и листья, трепеща, слетают тихо вниз,
и, затаив дыханье от восторга,
другая девочка берет кленовый лист.
Опять луна в дремотной дымке тонет,
лениво озирая все вокруг,
и верится, что вечно межсезонье,
и дышится легко,
как будто нет зимы.
Город Ангелов мне мерещился
явственно, во плоти –
город Ангелов полон был песен
о небесной бесстрастной любви.
Город Ангелов мне мерещился,
где на солнечной мостовой,
узкой улочке, каменной лестнице –
стайки ангелов передо мной.
Город Ангелов мне мерещился,
где в витринах и напоказ –
ангелы, ангелы в разной степени
схожести, в полный рост, профиль, анфас…
Город Ангелов медленно таял
между небом и черной землей –
ангел слева и ангел справа
вниз спускались вместе со мной…
И вот ты один – неутешен,
и рвет покаяние рот,
и, кажется, что удушит,
но только совсем не уйдет,
И слезы застыли в глазницах,
и, кажется, этих вод
ничто уже не иссушит,
ничто уже не прольет.
И вот ты один – неутешен,
но даже и это пройдет,–
и милость всем самым нищим
даруют у вечных ворот…
Отчуждение ваших душ,
как и тел, в этих сотах принужденных
жить за шторами мелких нужд,
мелкой старостью
медленно сломленных –
без порывов и выкриков в высь,
без отчаянья и рискованных
мыслей, высказанных вслух,
словно каторжники закованные,
без падений и взлетов, без сил,
страхи глотая, как эликсир
вечной молодости,– пропадая,
уходя в бестелесный ил –
не подписываюсь, не принимаю!
Н.М.
И все! Конец. И лбом о стену!
А то тепло и нежность глаз,
И свет – рассеян?
Иль это видится лишь мне?
Но мы оставлены! Без света!
И горечь, горечь душит нас!
И мрак… И мрак…
В руках огарок –
Свет погас…
Опять несется черный бык.
Опять исход борьбы известен.
И только время, свет и свечи
позволят не сойти с ума…
Фарфоровый ангел затрепетал
крылышками и улыбнулся –
это дым от свечи поплыл,
и тихий ангел проснулся.
Звезды все над землей
разом чуть-чуть померкли –
это чтобы одна звезда
стала чуть больше заметна.
В старости глаза
приобретают
цвет детства.
И если совсем уже повезет
ходят вместе
старушка и старичок,
светлыми ангелами,
почти безропотно
и почти бестелесно.
В этих руках ничего не удержишь –
кверху воздеты иль брошены вниз –
даже слова, проплывая в небе,
сами укладываются на лист.
В этих руках ничего не удержишь –
золота, бархата, серебра –
разве пустяк – кусочек неба, хлеба
и тоненький луч золотой.
Пока в глазах танцует жизнь
прекрасная, ушедшая далеко,
и ностальгия сепийной волной
зальет окошки старых фото,
пока глаза блестят от слез,
непролитых, не жалких, не убогих –
увеличительным стеклом
над юностью распластанным высоко,–
все также весело извозчик
несется в дальний Маркане*,
а над дорогой песня вьется
о Хуаните и волне…
2011
Люблю латиносов –
С танцующей походкой
И музыкой, дрожащей в животе,
И настороженных – с глазами лани,–
И радостных – к протянутой руке!
И ясноглазых, присмиревших детски,
Еще – особенно! – люблю я тех,
Кто с грацией ленивой кошки
Скользит как будто в полусне…
И долго плакал муэдзин,
роняя звуки прямо в небо,
перемещая песни в небыль
вдаль от оставленных пустынь.
И оставался он один
в пространстве меж землей и небом,
и минарет смотрел надменно
поверх оставленных пустынь.
И плакал старый муэдзин,
слова упрямо повторяя,
со скорбью звуки извлекая
из тех оставленных пустынь.
Так долго плакал муэдзин,
что уходили прямо в небо,
оставив коврики, и немы
молившиеся, и один
остался старый муэдзин.
Колокола звонят, и воздух чист,
открыто небо над обрывом,
и шепчут губы беспрерывно
одни смиренные слова.
Колокола звонят, и птичий грай
совсем уже почти не слышен,
как будто понимая это, птицы
не хлопают крылами, а парят.
Колокола звонят, как будто сам звонарь
ободранными в кровь руками
отмаливает этими псалмами
прощение и рвется в рай.
Колокола звонят почти опустошенно,
почти неистово и без стыда,
звук обрывается –
опять одна
земля.
Стоять на лезвии бритвы
мучительно больно,
когда
ужаса смотрят
из бездны справа
и слева из бездны
головокружительные глаза…
Я – лишь часть своего народа,
этой горькой и грешной земли,
оттого что навеки запомнила
силу все отдающей любви,
оттого, что я ветер помню
и пьянящую вольницу сил,
оттого, что нестрогим голосом
дед все заповеди изложил,
оттого, что по сию пору
колет скошенная трава
мне ступни, и вкус помню
земляники и молока,
оттого, что печалью заполнены
руки матери и глаза,
я люблю эту бедную землю
так, как, может, любить и нельзя.
Истончился пепел ночи,
выявив черты лица
мира,
зачастили птицы: «Авва Отче!»,
солнца проблеск,
холод,
одиночество певца…
Поднять паруса и уйти в Океанию,
где бродит в песках папуас –
закурит он, точно не зная заранее,
о чем поведет свой рассказ.
И отблеск костра в ночи неустанно
мерцать будет в черных глазах,
и дым унесет суету ожиданий
и резкий, обрывистый страх.
И ветер обнимет, на плечи положит
тончайшую шаль из песка,
и тайна проникнет сквозь голую кожу,
и станет как будто близка.
И если замрешь в серый полдень
и вздрогнешь,
стоит прикрыть глаза
и вспомнить ту ночь, и надо, возможно,
просто поднять паруса…
Горящее окно
среди молчащих дач.
Забытое окно
в своей отдельной жизни.
Немотствующий сад –
лишь где-то
прокричала электричка:
о том, что поздно ждать,
о том, что очень жаль
забытое окно
в своей отдельной жизни…
Летом так восхитительно просто,
по-моему, жить!
Утром слушать приветствия –
пение птиц
и ловить красный мячик
сквозь сито ресниц,
беспокоящий мир
полусонных зениц.
Воронье карканье и тема рока
растают, как ночная тень,
под оглушительное хлопанье
птенцов, под их заливистую трель,
и только ветер удивляться будет,
чуть трогая седеющую прядь волос,
а я не стану больше серых буден
считать – я выучила их до слез.
На полпути от разума до счастья,
где тормозят почти все поезда,
найду, наверное, ту станцию,
где все давно не верят в сказку,
но так надеются на чудеса…
Это жизнь растворяется
в бледном осеннем небе,
это блеклое небо
оседает на волосах,
это –
холодом просто повеяло
из неплотно прикрытой двери –
это кто-то шагнул,
кто-то стоит в преддверии,
это слышатся все еще
незабытые голоса…
