Вот сумерки приблизятся, и вскоре на пол
Падет неясно тень крыла,
Под сенью шестикрылой рукояти
Неслышно движется судьба.
Надломится и с гулким «нате!»
Летят плоды, свой страх круша,
И сыплются слова проклятий,
И мечется опять душа.
Беззвучно кружит. Но порою
Прямою исправляется дуга,
И под натянутою тетивою
Стрела дрожит, и цель близка.
Когда очередной виток спирали
Окончен, видится начало
И одинаковость пейзажа,
И суета забот.
И ты встаешь с колен сначала,
Затем кружишь вокруг печали,
Чтобы приблизиться к началу
И на колена пасть.
И в медленном зимы неверном прозябаньи,
И в светлой радости листвы
Дней тяжких, неуемных, валуны
И камешки случайностей незваных
На гребнях катятся волны,
Поименованной молчаньем.
Все полно смутных очертаний,
И с постоянством дурноты
Роятся осы ожиданий
Над гребнем сумрачной волны.
Но кто-то произносит: «Жизнь!»,
И зажигаются огни веранды,
И винограда спелые плоды
Уж падают. А на дощатые столы
Ложится пламень лампы, и полны
Прозрачной влаги, искрятся бокалы.
И на последнем вдохе я скажу —
Не прикрывайте глаз усталых,
На белых пальцах ив в густом бору
Есть солнца тоже отблеск алый.
На солнцепеке и в тени, в душе —
Нечеловечески слабы —
ростки извечной славы.
На самом донышке, внутри
Есть сад, где прорываются цветы
сквозь травы.
Ночь падала, роняя теплый свет —
Ему навстречу речь зажженных свеч
текла беспрекословно.
Взмахнуло белое крыло
и растворилось, точно наважденье,
Но долго-долго,
как в замедленном кино,
Кружилось тихо белое перо,
И был сочельник…
Когда осталось жить немного,
Так много жизни и любви
В дыханьи влажном рек, во взгляде, вздоре,
В движеньи звезд, круженьи птиц.
Князь Часослов сам правил службы,
И было терпкое вино.
Часы застыли. Жезл ненужный
Оставлен временем давно.
Впадая в разрешенность жеста
И размечая рубежи,
Пространство измереньем третьим
Росло. Кончалось лето. Светел
Закат был. Начиналась жизнь.
Вот зима — все жилы заморожены,
А на улицах — бездонный дождь,
То ли выкрики кочевья бездорожного,
То ли небо сотрясает дрожь.
И летишь как камень из пращи —
Ничего не в силах изменить,
Только кровь — за каплей капелька —
Скрутится в коралловую нить.
То ли дым костра глаза подтачивает,
То ли сорвалась слеза с ресниц,
Падает безмолвно камень пращура
На другом конце ночных зарниц.
В наплывающих днях солнца
Оседает песок секунд.
Оставайся на дне столько,
Сколько можешь в себя вдохнуть.
Но, познав нестерпимую колкость
Желторунного бытия,
Утверждаю, что павшее солнце
Не согрело холодного дна!
Город ломает сумерки
Спичками фонарей —
Ярких или обугленных —
Полночи сторожей.
Город встречает лицами
Ясных пустых глазниц…
В верхних витринах-ложах
Люди в пластмассовой коже
Смотрят безмолвно вниз.
Французский шлягер,
странные названья,
точеный
белый
камень фараонов
с сухим
японским ковылем
слились.
И этой смесью
чашу-бухту
до краев наполнили.
Над ровной гладью —
полная луна.
Тени в пятнистых яблоках,
Горный изрезанный профиль,
Небо поет, переполнившись
Многоречивым клекотом.
Это — законченность линии,
Плавный диктующей ритм,
Это — задумчивость позы
Странной царицы Египта.
Но не в высоком воздухе,
Не в отрешенных горах
Властвует и безмолвствует
Странная Таиах.
На полпути от разума до счастья,
Где высь небес с волной смыкает путь,
Где солнца диск до слепоты кричащий —
Там сфинкс застыл, по-царски выгнув грудь.
На красных черепицах — солнце Арля,
По узким улочкам бредет смешная тень,
Казалось, только день растает —
Начнется ночь, но продолжался день.
Здесь ночи нет — порою просто день несветел,
И звезды содрогаются, и падают с небес,
И разбиваются, благая весть
Лишь брызгами разносится окрест.
И воздух напоен тягучей странной смесью,
Безумьем двух начал, сомкнувшихся в одном
Высокая болезнь с лианой бестий —
И кубок подают, и плещется вино.
Струится, падает фольга
вокруг свечи, свеча пылает.
И лес, и треск в лесу слагает
печаль, как с ели падают снега,
как шаль, сползая с плеч, спадает,
и примирением:
звезда восходит
Рождества —
и это так, я точно знаю,
как то, что падает фольга
вокруг свечи, и та пылает…
Желтым пламенем двух зрачков
И безропотным доли приятьем
Прошлое хлынуло, растворив
Створки своих объятий.
И, покачнувшись в рокоте будней,
День пролетавший схватив за крыло,
Медлю, вдруг снова не будет
Простоволосый день за окном…
Тусклый рассвет дождинками на пол,
Словно меж пальцев, сочился и капал,
И треуголкой ушла на запад
Стая, и ветер смеялся ей вслед.
Еще часы не отстучали полночь,
Еще не ужаснулись все сердца,
Еще не обнажилась сердцевина,
И с желтых пальчиков-тычинок
Еще не облетела вся пыльца…
Но отчего так холодно
Меня сжимает боль,
Не ставшая ни явью, ни первопричиной?
Как будто зазвучали голоса,
И ветка отпустила тополиный
Ненужный пух – нигде и никогда –
И в вихре смутном кружится душа…
И ночь придет наперсницей благою,
И прорези овал на рукаве,
Вишневой смолкой застывает злоба,
Случайной, на чернеющем стволе,
И минет день, но не забудет вечность
Его к карману приколоть себе,
Скула, течет песок на плечи,
Барханы обозначив на земле.
И из таких песчаных тонких кружев
Замысловатых соткана судьба,
А ветер кружит, кружит, кружит,
Но странно прочны нити бытия.
Деревянные, напомажены
Маски лиц. Изнутри
Рвется голос — и тают подобия,
Покрывает их грифельный штрих.
Рвется голос—
Из плоти к подножию
Той немыслимой высоты,
Где застыли сгустки гармонии —
Наступающей немоты.
Сгущенье мглы,
И темнота теснит
И стягивает
Пространства вдох
До огонька свечи,
И лишь слова,
На белом проступая,
Рвут страницу,
И в полночь устремляются,
Тогда и понимаешь ты,
Что это все не снится,
Что это жизнь —
Огонь свечи, ночь,
Белая страница.
Среди дорог подспудно выбираем
Не ту одну, что кажется нам раем,
А ту, поросшую зеленым лопухом,
Которую, должно быть, раем назовем…
Среди песчинок, просочившихся сквозь пальцы,
Как странно мало оставляет жизнь,
Чтоб выткать свой узор, на пяльцы
Всю душу нашу прежде натянув,
Среди дождинок, по лицу скользящих,
Среди монет, подброшенных на счастье,
Дорога тянется неспешно в настоящем,
И серебрится пыль…
